ksoftware (ksoftware) wrote,
ksoftware
ksoftware

Справедливая зарплата

Её не существует, ребята.

Самого понятия не существует. Справедливости вообще мало в мире, а в зарплате её точно нет и быть не может. Потому что это рынок.

Вчера я слышал такой аргумент: кто-то выпускает изделие за 1 000 000 $, сам ездит на Бентли, а сотрудникам, которые собственно делают это изделие, платит 5 копеек, гад. А они бедненькие не знают, как свести концы с концами.

Если вы думаете примерно также, приведу аналогию. Допустим, вы пошли на рынок за яблоками. Приходите, видите, стоит бабуля и продаёт яблоки по 50 рублей. Сколько раз в жизни, скажите мне, вы дали бабуле не 50, а 500 рублей за килограмм яблок, потому что решили, что она бедненькая и ей нужнее? Только не надо вспоминать случайные истории, когда вы, нажравшись, отдали бабульке-бомжу все деньги, только что выигранные в казино. Я говорю о нормальном состоянии и о нормальном большом овощном рынке. Сколько раз такое было?

А теперь скажите, согласитесь ли вы постоянно покупать у этой бабули яблоки по 500 рублей? Что, желающих нет?

Другой пример. Приходите вы на рынок, а там две бабули. У одной яблоки по 50 рублей, а у другой по 500. Вы удивляетесь, спрашиваете у той, что по 500 продаёт: «А чё у вас яблоки такие дорогие?» А она вам: «Деньги очень нужны, сыночек!» Какие купите? А что же не по 500? Хули, у вас же зарплата большая, жалко бабуле помочь? Жлобы.

А теперь в моей аналогии замените бабулю на сотрудника, а вас, покупателя, на работодателя.

Смешно писать, конечно, это кажется мне очевидным, но скажите, почему должен работодатель платить кому-то не 5 копеек, а рубль, если этот кто-то и за 5 копеек согласен работать? А если не согласен, то есть еще сто желающих, которые его с удовольствием заменят. Зачем яблоки покупать по 500, если они 50 стоят?

И почему, объясните, работодатель должен повышать работнику зарплату, если он не отличается от тысяч таких же ничем, ничего особого и крутого не умеет и на логичный вопрос работодателя: «А с чего это вдруг?», ответить не может?

Что за тупость у людей такая? Почему они сами не понимают, что несут бред? И хотят от людей того, чего сами бы не сделали никогда. За просто так за яблоки по 500 рублей никто не будет платить. Вот если они из Швейцарии и выращены в индивидуальной среде с биологически чистыми червячками, желающие найдутся. А точно такие же, как у соседней бабушки, но по 500, никто не возьмёт.

Короче, справедливая зарплата — это бред, как и справедливая цена. На рынке цена такая, какую готовы заплатить. Готовы вы или точно такие же, как вы работать за 5 копеек, значит, ваша работа стоит 5 копеек. Согласны работать за рубль — значит рубль. Других критериев нет.

Чтобы поднять зарплату нужно поднять свою ценность. Чтобы яблоки ваши были не точно такие же, как у всех, а замечательно-крутые.

И вот странно, что если начать копать, выясняется, что те, кто стонут про нечестную зарплату, сами делать почти ничего не хотят. Ответственность брать не хотят. Пытаться работать лучше не хотят. Больше тоже работать не хотят. Людьми управлять не хотят. Хотят делать то, что уже умеют делать, также средненько, но получать за это кучу бабла. Как пелена на глазах прямо. Откуда этот ментальный блок?

Ну и чтобы продолжить разговор, как вы думаете, что нужно первым делом сделать, чтобы увеличить свою зарплату?

P. S.
Да, если, вдруг, вы решите, что справедливость есть, можете это доказать. Могу предложить вам яблоки. Правда не по 500 рублей, а по 50 000 рублей за килограмм, но думаю цена вас не должна остановить, потому что она очень справедливая — я сейчас очень хочу много денег, честно, потому что новый год начался, да и вообще. Если решите брать, я их вам сам и отправлю. А если близко, то сам и привезу. Доставка в стоимость не входит. Предоплата 100%.

P. P. S.
Еще в тему отрывок из Анны Карениной:


...

Хотя уж смерклось, никому из охотников не хотелось спать.

Поколебавшись между воспоминаниями и рассказами о стрельбе, о собаках, о прежних охотах, разговор напал на заинтересовавшую всех тему. По случаю несколько раз уже повторяемых выражений восхищения Васеньки о прелести этого ночлега и запаха сена, о прелести сломанной телеги (ему она казалась сломанною, потому что была снята с передков), о добродушии мужиков, напоивших его водкой, о собаках, лежавших каждая у ног своего хозяина, Облонский рассказал про прелесть охоты у Мальтуса, на которой он был прошлым летом. Мальтус был известный железнодорожный богач. Степан Аркадьич рассказывал, какие у этого Мальтуса были в Тверской губернии откуплены болота, и как сбережены, и о том, какие экипажи, догкарты, подвезли охотников, и какая палатка с завтраком была раскинута у болота.

— Не понимаю тебя, — сказал Левин, поднимаясь на своем сене, — как тебе не противны эти люди. Я понимаю, что завтрак с лафитом очень приятен, но неужели тебе не противна именно эта роскошь? Все эти люди, как прежде наши откупщики, наживают деньги так, что при наживе заслуживают презрение людей, пренебрегают этим презрением, а потом бесчестно нажитым откупаются от прежнего презрения.

— Совершенно справедливо! — отозвался Васенька Весловский. — Совершенно. Разумеется, Облонский делает это из bonhomie, а другие говорят: «Облонский ездит...»

— Нисколько, — Левин слышал, что Облонский улыбался, говоря это, — я просто не считаю его более бесчестным, чем кого бы то ни было из богатых купцов и дворян. И те и эти нажили одинаково трудом и умом.

— Да, но каким трудом? Разве это труд, чтобы добыть концессию и перепродать?

— Разумеется, труд. Труд в том смысле, что если бы не было его или других ему подобных, то и дорог бы не было.

— Но труд не такой, как труд мужика или ученого.

— Положим, но труд в том смысле, что деятельность его дает результат — дорогу. Но ведь ты находишь, что дороги бесполезны.

— Нет, это другой вопрос; я готов признать, что они полезны. Но всякое приобретение, не соответственное положенному труду, нечестно.

— Да кто ж определит соответствие?

— Приобретение нечестным путем, хитростью, — сказал Левин, чувствуя, что он не умеет ясно определить черту между честным и бесчестным, — так, как приобретение банкирских контор, — продолжал он. — Это зло, приобретение громадных состояний без труда, как это было при откупах, только переменило форму. Le roi est mort, vive le roi! Только что успели уничтожить откупа, как явились железные дороги, банки: тоже нажива без труда.

— Да, это все, может быть, верно и остроумно... Лежать, Крак! — крикнул Степан Аркадьич на чесавшуюся и ворочавшую все сено собаку, очевидно уверенный в справедливости своей темы и потому спокойно и неторопливо. — Но ты не определил черты между честным и бесчестным трудом. То, что я получаю жалованья больше, чем мой столоначальник, хотя он лучше меня знает дело, — это бесчестно?

— Я не знаю.

— Ну, так я тебе скажу: то, что ты получаешь за свой труд в хозяйстве лишних, положим, пять тысяч, а наш хозяин мужик, как бы он ни трудился, не получит больше пятидесяти рублей, точно так же бесчестно, как то, что я получаю больше столоначальника и что Мальтус получает больше дорожного мастера. Напротив, я вижу какое-то враждебное, ни на чем не основанное отношение общества к этим людям, и мне кажется, что тут зависть...

— Нет, это несправедливо, — сказал Весловский, — зависти не может быть, а что-то есть нечистое в этом деле.

— Нет, позволь, — продолжал Левин. — Ты говоришь, что несправедливо, что я получу пять тысяч, а мужик пятьдесят рублей: это правда. Это несправедливо, и я чувствую это, но...

— Оно в самом деле. За что мы едим, пьем, охотимся, ничего не делаем, а он вечно, вечно в труде? — сказал Васенька Весловский, очевидно в первый раз в жизни ясно подумав об этом и потому вполне искренно.

— Да, ты чувствуешь, но ты не отдаешь ему своего именья, — сказал Степан Аркадьич, как будто нарочно задиравший Левина.
В последнее время между двумя свояками установилось как бы тайное враждебное отношение: как будто с тех пор, как они были женаты на сестрах, между ними возникло соперничество в том, кто лучше устроил свою жизнь, и теперь эта враждебность выражалась в начавшем принимать личный оттенок разговоре.

— Я не отдаю потому, что никто этого от меня не требует, и если бы я хотел, то мне нельзя отдать, — отвечал Левин, — и некому.

— Отдай этому мужику; он не откажется.

— Да, но как же я отдам ему? Поеду с ним и совершу купчую?

— Я не знаю; но если ты убежден, что ты не имеешь права...

— Я вовсе не убежден. Я, напротив, чувствую, что не имею права отдать, что у меня есть обязанности и к земле и к семье.

— Нет, позволь; но если ты считаешь, что это неравенство несправедливо, то почему же ты не действуешь так.

— Я и действую, только отрицательно, в том смысле, что я не буду стараться увеличить ту разницу положения, которая существует между мною и им.

— Нет, уж извини меня; это парадокс.

— Да, это что-то софистическое объяснение, — подтвердил Весловский. — А! хозяин, — сказал он мужику, который, скрипя воротами, входил в сарай. — Что, не спишь еще?

— Нет, какой сон! Я думал, господа наши спят, да слышу гуторят. Мне крюк взять тута. Не укусит она?

— прибавил он, осторожно ступая босыми ногами.

— А ты где же спать будешь?

— Мы в ночное.

— Ах, какая ночь! — сказал Весловский, глядя на видневшиеся при слабом свете зари в большой раме отворенных теперь ворот край избы и отпряженных катков. — Да слушайте, это женские голоса поют и, право,недурно. Это кто поет, хозяин?

— А это дворовые девки, тут рядом.

— Пойдемте погуляем! Ведь не заснем. Облонский, пойдем!

— Как бы это и лежать и пойти, — потягиваясь, отвечал Облонский. — Лежать отлично.

— Ну, я один пойду, — живо вставая и обуваясь, сказал Весловский. — До свиданья, господа. Если весело, я вас позову. Вы меня дичью угощали, и я вас не забуду.

— Не правда ли, славный малый? — сказал Облонский, когда Весловский ушел и мужик за ним затворил ворота.

— Да, славный, — ответил Левин, продолжая думать о предмете только что бывшего разговора. Ему казалось, что он, насколько умел, ясно высказал свои мысли и чувства, а между тем оба они, люди неглупые и искренние, в один голос сказали, что он утешается софизмами. Это смущало его.

— Так так-то, мой друг. Надо одно из двух: или признавать, что настоящее устройство общества справедливо, и тогда отстаивать свои права; или признаваться, что пользуешься несправедливыми преимуществами, как я и делаю, и пользоваться ими с удовольствием.

— Нет, если бы это было несправедливо, ты бы не мог пользоваться этими благами с удовольствием, по крайней мере я не мог бы. Мне, главное, надо чувствовать, что я не виноват.

— А что, в самом деле, не пойти ли? — сказал Степан Аркадьич, очевидно устав от напряжения мысли. — Ведь не заснем. Право, пойдем!
Левин не отвечал. Сказанное ими в разговоре слово о том, что он действует справедливо только в отрицательном смысле, занимало его. «Неужели только отрицательно можно быть справедливым?» — спрашивал он себя.

— Однако как сильно пахнет свежее сено! — сказал Степан Аркадьич, приподнимаясь. — Не засну ни за что. Васенька что-то затеял там. Слышишь хохот и его голос? Не пойти ли? Пойдем!

— Нет, я не пойду, — отвечал Левин.

— Неужели ты это тоже из принципа? — улыбаясь, сказал Степан Аркадьич, отыскивая в темноте свою фуражку.

— Не из принципа, а зачем я пойду?

— А знаешь, ты себе наделаешь бед, — сказал Степан Аркадьич, найдя фуражку и вставая.

— Отчего?

— Разве я не вижу, как ты себя поставил с женою? Я слышал, как у вас вопрос первой важности — поедешь ли ты, или нет на два дня на охоту. Все это хорошо как идиллия, но на целую жизнь этого не хватит. Мужчина должен быть независим, у него есть свои мужские интересы. Мужчина должен быть мужествен, — сказал Облонский, отворяя ворота.

— То есть что же? Пойти ухаживать за дворовыми девками? — спросил Левин.

— Отчего же и не пойти, если весело. Ca ne tire pas a consequence. Жене моей от этого не хуже будет, а мне будет весело. Главное дело — блюди святыню дома. В доме чтобы ничего не было. А рук себе не завязывай.

— Может быть, — сухо сказал Левин и повернулся на бок. — Завтра рано надо идти, и я не бужу никого, а иду на рассвете.

— Messieurs, venez vite! — послышался голос возвратившегося Весловского. — Charmante! Это я открыл. Charmante, совершенная Гретхен, и мы с ней уж познакомились. Право, прехорошенькая! — рассказывал он с таким одобряющим видом, как будто именно для него сделана она была хорошенькою, и он был доволен тем, кто приготовил это для него.

Левин притворился спящим, а Облонский, надев туфли и закурив сигару, пошел из сарая, и скоро голоса их затихли.

...

— Лев Толстой, Анна Каренина, 1873—1877 года
 
 
Tags: Зарплата, Психология, Руки из жопы, Сделать
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments